Искусство

Про нулевой нерв. Пересмотр. И доктора.

В моей жизни был период, когда всё, что для меня было ценно, сгорело. И речь не про реальный пожар, а про физическое и молниеносное удаление из пространства того, что было моими опорами, что я ценила и чем дорожила. Во что верила и считала бесконечным. Умерла мать, которая была мне самым близким человеком на свете. Развод. Я выгорела на любимой работе. Другие события точили мой фундамент. Мне казалось, что вокруг меня пепел, в который превратился целый мир вокруг. По этому пеплу, молча и в печали (видя мою боль и опустошение), ходили мой брат, кот и очень близкие друзья. Никто из них не в силах был помочь человеку, у которого ни осталось ни одной причины, чтобы просыпаться по утрам. Да я и не просила о помощи, сама не зная, какой бы она могла быть.

Голова напоминала вулкан, плотно залитый бетонной крышкой сверху. И уже давно пытающимся извергнуться в гладь космоса. А в груди появилась постоянная ноющая боль.

Я чувствовала странную потребность. Взяла отпуск на две недели. Выключила телефоны, предупредив, что “Болею, но помощь мне не нужна, только покой”. Купила немного еды и несколько огромных бутылей мартини (они ещё с такими подарочными бокалами шли, красивыми, я пью из них воду до сих пор). Открыла одну из них и “новый документ” в ворде.

Я хотела поговорить с “кем-то безопасным”. Кто не будет сочувствовать мне или утешать, тратя остатки моих сил. С тем, кто внимательно выслушает каждое слово, которое я ему скажу. Не упрекнёт, не засмеётся, не бросится меня спасать или плакать вместе со мной от радости или горя. Кто будет всего лишь слушать. Электронная бумага показалась мне лучшим собеседником в этот момент. Я выпила залпом стакан и начала свой монолог.

Сначала я вспоминала и записывала истории, которые, смеясь, рассказывали мне родители. Про моё рождение, детство. Вот маленькая Катя требует в лесу дать ей пакет с грибами, чтобы нести их до дома (будто она сама их все насобирала). Кате три и она падает на пакет каждый раз, как встречает кочку. А хитрые мама и папа кладут в её пакет “самые красивые грибочки” (мухоморы и поганки), чтобы донести некрасивые (съедобные) в целости и сохранности самим.

Вот Катя машет папе рукой, кружа вокруг него на трёхколёсном велосипедике, а папа щёлкает кадр чёрно-белой плёнки, которую он потом проявит и напечатает снимки, лежащие в комоде.

Время перестало существовать. Я пила, но не пьянела (как в песне Земфиры про весящее тяжелее раненое сердце). “То ли как от пули с учётом добавленного веса, то ли от тяжести раны”, — думала я. Спала по 3-4 часа, в каждом сне фоном думая, что напишу дальше. Сидела в комнате, склонившись над ноутбуком оставшиеся часы дня и ночи. И записывала.

Всплыли эпизоды, которые я забыла на несколько лет. И вспомнила, едва повествование дошло до них. Вспомнила картинки, которые вряд ли забуду когда-нибудь. Как 31 декабря мы входим в палату в больнице. С подарками, немного радостные вчерашним улучшением состояния мамы. А вместо неё на кровати лежит зелёное ватное одеяло. И ёлка стоит поодаль, на маленьком столике в углу. Такая нарядная. Когда пальцы отказывались бегать по клавишам, я перечитывала то, что уже написано. Раз за разом, главу за главой. Что-то правила. Что-то уточняла, как будто каждая деталь имеет хоть какое-то значение. Потом стирала.

На двенадцатые сутки, в ночь, я дописала до дня, с которого начала писать. Весь день перечитывала написанное. В голове появилось название — Нитки (я публиковала тут совсем немного глав из этой “книги”, вы видели их раньше). Нитки — это то, что тянется от человека к человеку, от мыслей в мысли. От вселенной через всё сущее.

Перечитала и меня отключило на сутки…

Проснулась я другим человеком. Боль стала ощущаться где-то вовне. Она не растворилась и не исчезла, но перестала быть моей частью. Внутри было новое ощущение жизни. В мыслях — планы как дальше жить. На пепле выросло и расцвёло поле из лилий. И разве что-то может быть прекрасней?

Текст исцеляет. Я не знаю, как это работает. Но это так. Работает не только со мной.

Недавно я повторила этот метод в Мастерской. Уже для историй учеников. Мы перепрописывали боль. Сажали новые цветы, очищая текст от ненужного нам больше. После этого упражнения то старое, оно не забывается, но уже не ранит так сильно. Оно вовне.

И, кажется, нам удалось. А значит, получится и у вас. Пишите. Это исцеляет. Только пишите по-честному, не позируя, не рисуясь и не кривя душой. Будьте честны. И смелы.

А ниже я хочу привести текст одного из учеников мастерской (если автор захочет, я подпишу его):

“Говорят, у каждого врача есть свое личное кладбище. Смерть побороть невозможно. Иногда ты даёшь человеку возможность жить дальше, иногда продляешь жизнь ненадолго , но бывает , что ты абсолютно бессилен. Чем больше стаж — тем больше это кладбище, и надписи на табличках стираются, ты относишься все менее эмоционально к смерти и помнишь только «клинический случай». Расскажу про свою первую смерть.
Ещё интерном, в самом начале практики, поступила ко мне бабушка с какой-то смазанной клиникой и с жидкостью в животе. Сделал диагностический лапароцентез, простым языком — дырочку в животе, спустить жидкость и определиться с диагнозом. И выяснил, что у нее рак, четвертая стадия, с метастазами во все органы. Шансов хоть как-то помочь не было ни хирургически, ни облучением, ни химией. Родных у нее не было , хосписов в то время и в том городе, где я работал — тоже. Собственно, оставили ее умирать у нас в хирургии, хоть так и не делается.
Я никогда не скрываю от пациента сложность его состояния. И тогда не скрывал. Она узнала от меня свой диагноз и перспективы практически сразу после результатов биопсии.
На удивление, я не увидел ни тени расстройства. Чувствовала она себя хорошо и лечения особо не получала кроме обезболивания.
Месяц, который она провела в моей палате, прошел под знаком этой бабушки. Каждое утро она проводила с другими больными зарядку, шутила, пела. Она помогала смотреть за больными после операций по ночам, бегала без разрешения в парк и к озеру, откуда-то притащила цветы в вазонах и развела на подоконнике почти сад. Она считала дни которые ей остались, а сама успокаивала и держала за руку других, которые приезжали, плакали и стонали, но постепенно выздоравливали и уходили жить дальше. А сама — с каждым днём желтела и худела, пока не стала почти прозрачной, и такой маленькой, что и не заметишь ее сразу в постели. Одного вечера она взялась ходить по палатам и раздаривать другим больным свой «сад» с подоконника. А утром не проснулась.
Тогда я поплакал над пациенткой в первый и последний раз.”

Если вы видели фильм “Доктор”, то наверняка помните эпизод, в котором герой тоже рассказывает про “у каждого врача кладбище”. И там играет просто фантастически красивая и берущая за душу песня в этом месте. Да и сам фильм охуенный. Совершенно необычный и потому ещё более охуенный. Правда.

Вот такие дела.

Facebook Comments

Популярные статьи:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *